Елена Чудинова

Еще весной я загадала, что именно в этом году побываю в Святой Земле. Загадала и все тут. Отчасти причиной зарока послужили некоторые художественные идеи, о которых покуда промолчу – из самого недостойного суеверия.

Набираю в поисковике «Украина, новости». И сразу – словно кто-то гвоздем по стеклу заскрипел: «сворачивание демократии в Украине», «производство в Украине экономичных двигателей для вертолетов» и далее, далее… Недавно оно стало мелькать, это ни с чем не сообразное «в» наших официальных новостных сводках. С какой радости?

Простодушием ребяческим было бы предположить, что наше мнение, мнение жителей Москвы, представляет для кого-то интерес. Никакого хотя бы референдума о том, надобно ли увеличивать Первопрестольную аж в два с половиною раза, я, во всяком случае, не заметила. Однако на правах москвитянки, родившейся на свет в Сиротском переулке, не излить душу не могу. Ведь это я либо попадаю в часовые пробки (один раз опоздала даже на прямой эфир), либо подвергаю опасности свои жизнь и здоровье в под завязочку перегруженной подземке.

– Ты слышала Растеряева? – с полгода назад спросила меня подруга, русская француженка. Дело было в Нижней Нормандии, в сельской глуши. Сад за окнами поблескивал изморозью, что обычно заменяет в тех краях снег, а дрова в печи трещали так, будто их присыпали порохом. Живое веселое тепло понемножку проникало через распахнутые двери из большой гостиной в маленькую, где мы сидели за компьютерами, укутавшись в пледы и шарфы.

Сначала их пекла бабушка, после бабушки – мама. Но тут явилась на свет моя племянница. И мама (произведенная в бабушки) с головой погрузилась во всем знакомые заботы. Той весною ей было несомненно не до стряпни. Так мне довелось впервые в жизни столкнуться с данностью, что если куличей не испеку я, семья останется без них.

Хотелось бы, завершая цикл статей о детской литературе, сказать что-нибудь, могущее согреть душу, да не получится. Разговоры с социологами детского чтения не порадовали меня, да и едва ли способны порадовать кого-то другого. О том, чему лучше стоять на полке в детской, можно рассуждать и сегодня. Но само существование этой полки под угрозой.

Слова Антуана де Сент-Экзюпери «Все мы родом из детства» слегка, как это случается порой с крылатыми фразами, потерты от слишком частых прикосновений. Цитируют их кстати и некстати, но я все же рискну на сей раз продолжить разговор о детской литературе именно с них.

В том, что книга эта действительно существует, я смогла убедиться уже в интернетные времена. Сколько раз я пыталась узнать хотя бы, кто ее автор – ни один библиофил подсказать так и не сумел. Иной раз мне начинало всерьез казаться, что одно из самых светлых воспоминаний детства было всего лишь сновидением.

Как мы знаем (не по собственному, увы, детству, но по страницам многочисленных мемуаров), в добром старом русском доме – городском ли особняке, загородной ли усадьбе – гостиная располагалась на первом этаже, а детская – на втором.

«Дыбокрылонтай» — так назывался фельетон блистательной Тэффи, посвященный событиям, легшим в основу советского праздника 23 февраля, праздника, посвященного вооруженным силам и вроде бы как воинской доблести. Современники же, наблюдая эти события, смеялись сквозь слезы.

Мне хотелось бы продолжить тему, уже отчасти поднятую в статьях о Бернет и Кулидж – о книжной полке в детской комнате. Что должно стоять на ней непременно, являя собой некую необходимую культурную сумму, она же – цивилизационный код, объединяющий поколения?

Вдогонку к моей статье «Болезнь и ребенок в зеркале детской книги» мне захотелось упомянуть еще одну книгу, опять же – незаслуженно мало у нас известную. Это «Что Кэти делала» Сьюзан Кулидж.

Значение этого события сумеет оценить всякий, кому важно восстановление исторической справедливости. 20-21 ноября в Принаровье состоялась Первая Ямбургская международная научно-практическая конференция, посвященная 90-летию завершения военных действий на Северо-Западе России.

Разговор этот назревал уже давно. Но поводом обратиться к данной теме оказался недавний телемост в РИА-Новости, где обсуждался западноевропейский запрет на хиджаб.

Это ощущение тяготило меня с отрочества: будто сама природа из последних сил переживает скорбные ноябрьские дни октябрьского переворота. Сумерки как-то особенно темны, ветер особенно злобен, и в сердце нет никакой надежды на то, что земля убелится снежным покровом. Но облетят черные календарные листки, и вроде как жить снова полегче.

Ничего не поделаешь, довелось мне, как человеку публичному, очутиться в самой гуще скандала вокруг Текстильщиков. Уже и не перечислю сходу всех теле и радио эфиров, на которых выступила. Но, подводя итоги, хочу задуматься о двух, наиболее выразительных. На одном из них мы услышали очень много правды, на другом – очень много лжи. Но непараллельные эти прямые сходятся.

С печальным умилением я прочла статью А.Десницкого «Ислам в Москве: тест на адекватность». Автор рассуждает о том, что увеличение числа мусульман (точнее трудовых мигрантов из мусульманских стран) в Москве необходимо, коль скоро русские все равно не хотят делать за гроши грязную работу. Сказать, что это наивно, будет маловато. Как можно возводить подобные построения, не оглядываясь при этом на историю и опыт других государств?

Тема, увы, наболевшая. Хочется нам того или нет, но дети болеют часто и много. Каждый родитель должен быть, во всяком случае, готов крепко взять свое дитя за руку, когда дорога к взрослой жизни поведет через тревожный лес физического страдания. Не бойся, я рядом, мы выберемся и нас не догонит Лесной царь.

Одно из самых трогательных впечатлений сельской Франции — кальварии. Едешь по дороге, справа и слева колосится пшеница, отборная, как на картинках в детских книжках, за нею овес, за овсом — лён, а за полем льна — перекресток. А на нем — веха. Кальварий-Голгофа.

По дороге из Верхней Нормандии в Нижнюю, в Алонвиль-Бельфос, растет самый необычный дуб на свете.

Этот день часто совпадает с летними путешествиями. Что поделаешь, июль, каникулы, отпуска. Но даже издалека мы всегда обращаемся в этот день мыслями к России и ее судьбам.