Потаенное христианство советских времен. Ч.2

Мы продолжаем публикацию искреннего и документального рассказа о жизни православной Москвы 60-80гг, бывшей, вопреки обстоятельствам, «полнокровной и счастливой».

 

  - Чего еще мне попросить у Бога? - Ничего!

Е. Винокуров

Означает ли всё изложенное выше, что в условиях коммунистического подавления Русская Православная Церковь не жила полнокровной жизнью и не имела возможности спасать души пасомых? Означает ли это, что мы, рядовые верующие, были настолько угнетены страхом, что не чувствовали себя счастливыми? Вопросы непраздные (В зарубежных публикациях 60-80-гг. писалось, что РПЦ - это сплошные Потемкинские деревни, инсценировки КГБ, и ничего больше. Один зарубежный архиерей, видевший кадры кинохроники о праздновании Сергиева дня в лавре в середине 70-х гг., осторожно выяснял у меня: разве эти многотысячные толпы - не переодетые солдаты КГБ?).

Ответ: нет, не означает.

Вот что сказал А.Ч. (Андрей Чеславович Козаржевский) в автобиографическом интервью: «Я против того, чтобы гипнотизироваться мрачными страницами в жизни нашей Церкви, теми невольными рискованными шагами, которые ей пришлось тогда делать. Не дерзаю осуждать и ее первоиерархов» (См. "Все прекрасное - Богу». В кн.: Свет Христов просвещает всех. М., 1996, с. 172).

Более того, незадолго до смерти А.Ч. часто возращался к мысли, кото­рую сам называл искусительной, а именно: не была ли Церковь в период гонений чище и сплоченнее, а верующие - искренней? Чуть ли не ежедневное ныне открытие новых храмов, по его мнению, не должно вводить в заблуждение, ибо напор на православие возрастает также каждый день, и патриарху (он чувствовал) противостояние дорого дается. В одной из последних лекций сказал буквально: «Сейчас много улюлюканья со всех сторон. Стремление изнутри как-то если не взорвать Церковь, то дискредитировать. Это недопустимо, это и глупо, это и бессмысленно: всё равно врата адовы не одолеют ее. Чего она только не вынесла! Вынесет и это. Но малодуховные люди могут соблазниться и отойти».

Евгений Винокуров, имя которого, как и имя Б.Ахмадулиной, уже ничего не говорит нынешней молодежи, в советские времена печатал глубокие рели­гиозно-философские стихи. Среди них запомнилось четыре строчки (цитирую по памяти), которые мы применяли к себе:

- Чего еще мне попросить у Бога?

~ Ничего! Вот мировой контраст.

Бог ни в чем не заслужил упрека:

Жизнь Он дал мне, смерть еще мне даст.

Сеть, расставленная тоталитарным государством на Церковь и на нас, ревностных прихожан, была связана так, что ячейки оказались широкими (и со временем они всё расширялись): у духовенства в конечном итоге для душепопечения и богослужения руки связаны не были, а церковный народ ис­числялся десятками миллионов и нес в храмы свою веру во Христа, любовь ко Христу и верность Ему. Если держаться определенных «правил игры», то можно было жить полноценной православной жизнью. И мы действительно жили ею.

Ниже несколько штрихов из облика А.Ч. Напомню, что охватывается лишь период от 1960-го года по конец 80-х годов.

Не было ни одной седмицы, ни одного двунадесятого или престольного праздника, чтобы А.Ч. не побывал в храме.. Например, когда в декабре 1985 г. патр. Пимен после долгой болезни снова появился в Елохове, вот что (примерно) сказал А.Ч.: «Да, рад за Святейшего. Он ведь любит службу Божию, и не служить для него тяжело. Так же как для меня не быть за службой».Даже если напала хандра, взнуздывал себя, а меня в 60-е гг. непременно вызванивал и убеждал все оставить и пойти, например, к Пимену Великому. Он рассуждал примерно так: «Ну хорошо, понимаю, что статью надо к понедельнику закончить. Предположим, Вы сэкономите пять часов. И все равно работа не пойдет! Не сделаете намеченного дела!» Опытным путем знаю, что слова эти стопроцент­но справедливы. Даже в случае легкого недомогания он бывал «беспощаден»: «Нет, пересильте себя, нога за ногу приволокитесь, - в храме и окрепнете физически». Именно так и случалось! Однажды в храме у меня, как по заказу, прекратился многодневный профузный насморк! В другой раз распирал ка­шель: за службой кашлять неудобно, приходилось сдерживаться, зажимать рот. После всенощной с удивлением обнаружил, что кашель исчез без следа.


Храмы тогда бывали переполнены до последней возможности! На двунадесятый праздник надо было приходить по крайней мере за полчаса до всенощной и не меньше чем за 45 минут до обедни. Плотно спрессованная человеческая масса неохотно попускала вперед. Наша «четверка мушкетеров» поступала так: высылался кто-нибудь заранее, а позже к «маяку» (расхожее слово-советизм) пробирались другие. Если вы, работая руками и плечами, шли сквозь толпу к знакомому, то люди всё-таки сторонились. Как сейчас вижу: миниатюрный А.Ч., прямо-таки танком, устремляется ко мне; где лаской, где таской он прокладывает себе путь, оказывается рядом, расстегивается, снимает с шеи шарф, поглядывает на хоры и собирает внимание. Конечно, теснота, духота и беспорядочное колыхание массы в начале богослужения отвлекали, но потом вы начинали себя чувствовать частицей большого орга­низма, возносящегося к Богу. Все неудобства забывались начисто! Скажу кстати, что если вдруг заполошные старухи начинали разборки, то А.Ч. умел на них цыкнуть, и они замолкали. Какое-то время к Богоявлению ходила одна явно душевно нездоровая дама «из благородных»; обуздать ее мог один А.Ч.

После долгой уставной службы выходили просветленные, физически бодрые, - счастливые! Никакой усталости или ломоты в ногах!           

На чтение 12 евангелий обычно ходили в храм Николы Чудотворца, что в Хамовниках. Свечу надо было заранее купить и принести с собой, потому что у ящика всегда стояла большущая очередь. Прихожане стояли тесной толпой, и держать зажженную свечу всегда приходилось с опаской - как бы не подпалить стоявшего перед тобой. Над головами людей колыхалось марево от свечного дыма, подымался пар от дыхания напряженной массы людей, а о вентиляции тогда ничего не слышали. П.П.Недошивин привил нам обычай по возвращении со службы страстей Христовых на сон грядущий перечитывать чеховского «Студента». Сам писатель, по воспоминаниям со­временников, считал этот рассказ любимым своим произведением.

В 50-60-е гг. был очень популярен Покровский храм, что в Медведкове. Там служил архим. Сергий (Савельев), сумевший создать у себя в храме орга­нически цельное богослужение (со своим распевом) и высокомолитвенную ат­мосферу. Храм небольшой, а съезжались, невзирая на удаленность, многие. Вот теснота была так теснота! Руку для крестного знамени не вытащишь!

Мы с А.Ч. ежегодно неопустительно ездили в «Залесск», к преп.Сергию - и на летнего, и на осеннего. Все склоны монастырского холма бывали усыпаны паломниками; случалось, что в Успенский собор мы так и не могли проникнуть, а на огромной соборной площади милиция в большим трудом проделывала проходы для патриарха и духовенства. Тысячеустое пение тропаря «Иже добродетелей подвижник» на площади - незабываемо! (Сейчас по контрасту в толпе половина любопытствующих, и тропарь не подхватывается.)

Мы любили съездить в преподобному на воскресный акафист, читавшийся верующими нараспев. А.Ч. знал акафист наизусть, а я держал в руках текст, собственноручно размноженный на машинке - для себя и для друзей. (Это не нынешнее время, когда в лавре акафист продается на каждом углу.) Однажды, покинув храм, мы устремились было к электричке, но тут об­ратился ко мне вышедший вслед за нами старичок. На акафисте он стоял позади нас. Говорок его звучал по-украински, «по-западенски»: «Дитятко, дай мне акафист-то! Всем селом молиться будем!» Экземпляр у меня был по­следний, намоленный, и аз, многогрешный, на момент заколебался. А.Ч. толчком в бок привел меня в чувство: «Да напечатаете еще!» Тетрадка, ес­тественно, перекочевала в сморщенные руки.

А.Ч. был большим любителем и знатоком хорошего церковного пения и уставного служения, его недаром называли «ходячим уставом». В этом отношении Москва, как и сейчас, могла дать очень многое. Бывало, стоим за обедней, и как только раздастся первый звук «Херувимской», А.Ч. тут же пригибает меня к себе и шепчет на ухо: «Чесноков, номер такой-то». Он мог пропеть все номера по памяти! Ведь хотя Бог не дал ему хорошего голоса (хотя при необходимости А.Ч. певал на клиросе партию баритона или второго тенора), у него был отменный музыкальный слух и феноме­нальная музыкальная память. Очень любил и ценил А.Ч. творчество Павла Григорьевича Чеснокова, а трио «Разбойника благоразумного» относил к вершинным достижениям Мастера.

Конечно, литургия - самое важное богослужение. Но поскольку всенощ­ная больше связана с событием праздника, А.Ч. в случае необходимого выбо­ра предпочитал пойти в церковь вечером. Ко всенощной он применял выра­жение Лескова: «Христос за пазушкой». Понять умом таинство пресуществле­ния свв. даров, исходя из нашего здравого смысла или даже из философии, -невозможно, его человек принимает как данность, причем со страхом и тре­петом: «Изыди от мене, яко муж грешен есмь, Господи» (Лк 5,8). Повторяя эти знаменитые слова ап.Петра, А.Ч. делал их девизом своей - нашей! -жизни. Согласно магнитозаписи, он говорил буквально следующее: «Я враг того, чтобы приоткрывалась завеса над тайной. И не наше дело проникать в то, что не может быть постигнуто ни при помощи ratio, ни интуиции, а требует, собственно говоря, только одной веры. Все-це-ло зиждется литур­гия на вере. И очень мало адресуется как к рациональной стороне нашей души, так и к эмоциональной. То, что в литургии, - это как бы уже за пределами нашего обычного восприятия».

Иногда на лекциях А.Ч. спрашивали, почему настолько усложнено православное богослужение, зачем требуются эти напластования Октоиха на Часослов. Минеи на Октоих, Троиди на Минею и т.д.? Ниже следует расшиф­ровка магнитозаписи: «Если встать на точку зрения здравого смысла, на точку зрения Льва Толстого, - то зачем всё это нужно? Неужели без этого молитвы не дойдут до Бога? Да не для Бога всё это делается, а для человека, для нашего духовного просвещения. Даже сейчас в трудное время, когда, казалось бы, не до того, если бы мы хорошо знали богослужение, знали бы все слова, то это было бы великим утешением. Это не было бы ответом на конкретный вопрос, что делать там в чеченском конфликте, или каким обра­зом достать кусок хлеба, но это придавало бы осмысленность, промыслитель-ность всему тому, что происходит, и давало бы нам большие душевные силы. И человек более устойчив в жизни, более работоспособен, более молод душой, если он предельно сознательно относится к богослужению, а не счи­тает его средством поставить свечку, чтобы муж не пил или чтобы достался хороший кусок мяса. Таков деляческий подход к богослужению. Здесь же со­четание бездонного философизма, богословской глубины с предельной обра­щенностью к нашей повседневной жизни. Это фенбмен, который не повто­ряется ни в одной религии, а если брать вероисповедания, то ни в одном вероисповедании, кроме ортодоксального, православного, вот такого сочета­ния повседневных нужд душевных и телесных с философской глубиной, до­ступной, как ни парадоксально, и неподготовленному человеку, - пожалуй, нигде нет. И очень большое утешение для человека, когда он всё это слышит и понимает. Не только слышит одни мелодии, не только видит чисто внеш­нюю красоту богослужения, но понимает, что за чем следует и почему так, что это не какой-то праздный ум всё выдумал, что это сделано для нас. Богу достаточно одного раскаяния и бескровной жертва евхаристии, - большего, по-видимому, Богу не нужно. Об этом хорошо писал Достоевский, не мне говорить».

Когда стали выпускать церковные пластинки, мы за ними гонялись. Тогда дефицитные пластинки фирмы «Мелодия» было легче купить в советских магазинах за границей, и когда мне приходилось иногда бывать в загранпоездках,  я  всегда  привозил  для  друзей  именно  пластинки  с отечественными (или болгарскими) записями церковного пения. В конечном итоге у А.Ч. составилась хорошая коллекция пластинок.

А когда появились переносные магнитофоны на батарейках, то А.Ч. можно было видеть с Электроникой 302» в сумке через плечо. Нацеливаясь микрофоном, зажатым в кулачке, он - раз! - нажимает клавишу пуска, а потом следит за бегающей стрелкой индикатора и регулирует уровень записи. (Ведь магнитофоны с автоматической регуляцией еще не появились.) Надо было обежать весь город, чтобы купить компакт-кассеты! Они выпускалсь в Казани и стоили 4 рубля, что уже даже профессора вводило в расход. Кассеты экономили, и записывали их полностью.


А.Ч. сделал множество записей (особенно хора Н.В.Матвеева). Потом он обычно использовал их в своих многочисленных лекциях.

До поры до времени А.Ч. мечтал стать священником (когда А.Ч. испрашивал совета по этому вопросу, особенно у уважаемых им духовных лиц,то все ему единодушно советовали оставаться в прежнем состоянии светского просветителя), и на рукоположении во чтеца его иерархическое «продвижение» остановилось. А во чтеца он был поставлен (настоятелем Ильи-Обыденского храма Виталием Лукашевичем), как только освоил грамоту. В родном храме его привилегией было чтение Шестопсалмия. И уже на склоне лет он бывал несказанно счастлив, когда иногда получал благословение прочитать Трисвятое или те же экса-псалмы.

Шесть псалмов Давида, выражающих вздох «скорбящей и озлобленной» души, были ему особенно по вкусу. Вот он приступает: «Господи, что ся умножиша стужающии ми? Мнози востают на мя, мнози глаголют души моей: Несть спасения ему во Бозе его». Отчаяние! Тьма непроглядная! Кругом беспощадные враги, нет помощника, и говорят еще вдобавок: нет тебе спасе­ния от Бога!

Прочитав два стиха, А.Ч. выдерживал небольшую, но явственно безна­дежную паузу, а потом начинал «из глубины», но совсем другим тоном, в полной уверенности на Бога: «Ты же, Господи, Заступник мой еси, слава моя, и возносяй главу мою. Гласом моим ко Господу воззвах, и услыша мя от горы святыя Своея». А.Ч. был большой мастер создавать контраст: от мрачной безысходности до торжествующей уверенности!

Я слышал, что у него был (так и не осуществленный) замысел написать пособие для чтецов «Как читать Шестопсалмие».

А.Ч. вообще как-то интимно, душевно, по-личному боготворил «родимо­го», «дражайшего» Давида, царя-псалмопевца. Он мог бесконечно слушать псалмы, беззвучно проговаривая слова вслед за чтецом-анагностом. Знал множество псалмов наизусть и, конечно, все прокимны, алилуиарии, антифо­ны и т.д. «Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит» (пс. 22) я полностью слышал из его уст, и неоднократно. Очень любил антифоны 4-го гласа, поемые на Рождество и на другие праздники. «От юности моея мнози борют мя страсти». Этот антифон особенно трогает за душу, потому что действительно от юности многие страсти нас поборают. И уже как бы от себя взываешь: «Спаси мя, Спасе мой!» Вот что А.Ч. сказал на одной лекции: «Давид - удиви­тельный. Недаром считается, что его псалмы отгоняют злых духов. Если вы не веруете в отдельных духов, то не веровать во злой дух, который иногда посе­ляется в нас, невозможно, потому что он чувствуется опытом. Дух неверия, отчаяния - он испаряется при чтении псалмов! Не нужно только огорчаться, что молитвенное настроение и сосредоточенность не приходят сразу, как по заказу. Пусть сначала говорят одни лишь уста. Постепенно человек в это втя­гивается, и почти физически чувствуешь, как всякая житейская дрянь, которая накопилась в тебе, из тебя уходит. Вот это удивительно! Я - не доморощен­ный мистик, но это действительно удивительное ощущение, в котором даже боишься признаться себе».

И еще некоторые из его интерпретаций стихов из Псалтири, записанные во время лекций: «Из кафизм обычно за утреней вычитывается псалом «Доколе, Господи, забудеши мя до конца...».Другой очень выразительный; «Рече безумен в сердце своем: несть Бог. Растле-ша-ся и о-мер-зи-ша-ся в начинаниих. Несть творяй благостыню, несть до единаго». Ни один безбожник не творит добро в полном смысле слова. Тамо убояшеся страха, идеже не бе страх»: вот удел человека без Бога. Он боится там, где нечего бояться. Именно наказание его - страх. Все это бесконечно глубоко в психологическом, даже чисто жизненном отношении. Недаром псламы читают над покойником! Для отгнания духов злых. А может быть для того, чтобы слушая псалмы, прийти в какое-то более или менее мирное состояние.

Правда, А.Ч. почему-то не любил полного вычитывания кафизм на утрене. Признавался: «Когда бываю в Даниловом монастыре, то, грешный, не могу выдержать чтения кафизм, выхожу из храма».

Наряду с царем Давидом, А.Ч. очень по-личному (как он говорил, нежно) любил также сангвинического, очень порывистого ап.Петра: «Это две самые яркие фигуры во всей Библии». Родившегося в 1960 г. сына назвал Петром.


Интересны суждения А,Ч. о ектеньях. В них, по его мнению, содержатся прошения двух видов - необходимые и достаточные. Для каждого, в том числе (это говорилось на лекциях со смешанной аудиторией) и для неверующего. Обращенная к Богу, ектенья одновременно обращается и к человеку, заостряет его внимание на очень важных духовных и житейских ценностях: так, мы просим Бога помочь «страждущим, плененным» и т.д., но в то же время и самих себя наставляем не забывать о них и действовать ради их спасения; испрашивая у Бога избавить нас от «скорби, гнева и нужды», мы в то же время создаём и у себя психологический настрой - настраиваемся на то, чтобы превозмогать разрушительные душевные состояния. Здесь удивительная связь между горним и дольним мирами, всё это обкатано веками и создано гениальными умами. Здесь недопустимы никакие поновления и исправления. Литургические усовершенствования (как А.Ч. выражался, скудоумных людей) не устраивали его не из-за его замшелого консерватизма, а потому, что они пренебрегали многовековым и эффективным опытом Церкви.

Интересно, что свое резкое неприятие астрологии, внецерковного христианства, восточных культов и т.д. А.Ч. обосновывал прошением ектеньи: «Добрых и полезных душам нашим ... у Господа просим!» Разъяснял филологически: добрые и полезные - имеются в виду не люди, способные взять под покровительство (ибо «не надейтеся на князи, на сыны чело-веческия, в нихже несть спасения»; пс. 145,3); это множественное число от субстантивированных прилагательных среднего рода; то есть испрашивается то, что для нас добро и полезно. А.Ч. хотел видеть вокруг себя церковно-просвещенных людей.

В связи с заповедями блаженства А.Ч. рассуждал так: «До мысли о том, что, если вы что-то сделали для кого-то из страждущих, то этим послужили Богу, не доходила до христианства ни одна из предшествующих религий. Здесь одна из принципиально новых основ христианства. Это то, что сделало христианство одной из мировых религий. Христианство мировой религией не стало бы, если бы оно не заключало в себе идей, отличающих его от монотеизма иудейства и политеизма античности». Он решительно выступал против расхожего взгляда, что христианство есть плод механического переплетения иудаизма и античности.

В храме мы всегда оставляли доброхотное даяние. Вспоминаю, однажды перед выходом А.Ч. что-то заметался. «Сегодня с блюдом не ходили. А за свечами была такая очередь. Как же уйду без своей лепты?» Разыскал настенный ковчежец и покатилась-зазвенела его жертва. «Во времена оны», хотя жертвовали и купюрами, но чаще всё-таки мелочью. А.Ч., кажется, поступал так: покупал свечу за рубль и посылал ее поставить перед Казанской; с тарелками у Богоявления за обедней ходили два раза по три человека: на каждую тарелку, смотря по обстоятельствам, клался гривенничек или двугривенный. Дно у тарелок было выстлано сукном, но все равно продвижение собирателей сопровождалось постоянным негромким звоном.

Как после зрения Преображения на горе Фавор ученики не хотели сходить с горы, потому что «хорошо» им там было, так и нам (и многим другим) обычно по окончании службы не хотелось уходить, ибо даже после трудового дня на всенощной усталость пропадает и открывается как бы второе дыхание. Обычно слушали еще и народное пение: «Под Твою милость», и «Утверждение на Тя надеющихся».

В те далекие времена все московские храмы были, так сказать, внесословными. Это верно, что верующая интеллигенция предпочитала, скажем, Николу в Кузнецах (где настоятельствовал знаменитый пастырь и проповедник протоиерей Всеволод Шпиллер) или Скорбященский храм на Ордынке (где имелся прекрасный хор, и даже о.диакон - Константин Егоров -мог петь по нотам), но всё же основная паства и этих храмов состояла из «простых людей». Низкий поклон «простецам», преимущественно женского пола и продвинутого возраста, «одуванчикам Божиим», - не никодимствовавшие интеллигенты, а именно они, отчисляя от пенсионных щедрот своих, позволили церковному кораблю проплыть по волнам лихолетий!

В свете сказанного вспоминается символическая картина, смысл которой А.Ч. однажды заострил в разговоре. После кончины совершенно блестящего митр.Николая (Ярушевича) недолгое время митрополитом Крутицким и Коломенским был Питирим (в маститой старости умер в 1963 г.; фамилию его, к сожалению, запамятовал). Второй человек в церковной иерархии, митр. Питирим по внешнему виду был простым, даже простоватым, немудрящим, совсем не представительным. Развевается растрепанная борода, панагии непременно свихнуты набок, прищуренные крестьянские глазки излучают добрую улыбку, даже с хитрецой, пожалуй, но без бездонной мысли. У Богоявления его можно было видеть сразу же за спиной патриарха Алексия. Алексий же выглядел совсем иначе: безукоризненное облачение, расчесанная борода, плавные движения, а интеллект и образованность так и сияют в пронзительных очах. Внешний контраст - большой, приметный. Однако, как подчеркнул А.Ч., по размышлении заключаешь: так и должно быть в Церкви Христовой, где каждому есть место - премудрому и бесталанному, столбовому дворянину и потомственному крепостному крестьянину, ученому и неучу, красавцу и уродцу, гордецу и смиренному. «И нам с Вами, рабам неключимым».

А.Ч. дорожил истиной, что Церковь - матерь для всех-всех; так, в одной из лекций напирал, что все прибывавшие в Москву первым делом шли приложиться к Иверской иконе - «от царя до забулдыги в обносках». При всей безусловной укорененности в православии, А.Ч., сколько его знаю, всегда был также приверженцем, так сказать, практического экуменизма. Вот ipsissima verba: «Я убежденно держусь родного православия, но это не мешает мне нежно любить старообрядцев, ощущать определенную близость к католицизму, особенно если отбросить его экзальтированность, с почтением относиться к протестантским библеистам». Действительно, А.Ч не смущал ни католический «крыж», ни старообрядческое крестное знамение «двема персты» с твердыми ударами в лоб, пупок и рамена.

Между прочим, после войны, когда острота противостояния спала, А.Ч. бывал у обновленцев, в их последнем оплоте - Пименовской церкви.

А.Ч. понимал причины, приведшие к возникновению Русской Православной Церкви Заграницей. Когда я на длительный срок уезжал в Германию, А.Ч. присоветовал мне отставить все сомнения и не только бывать за литургией у карловчан-джорданвилльцев, но и причащаться у них, что я, кстати сказать, и сделал, и исповедовал меня и причащал в Мюнхене архиеп. Берлинский и Германский Марк, которого я научился уважать и полюбил..

Но политиканства РПЦЗ на территории Москвы А.Ч. не принимал: однажды мы с ним из любопытства забрели в тогда функционировавшую церковь зарубежников на Б. Ордынке и даже постояли, но когда о. Алексий Аверьянов стал возносить многолетие «болярину» Димитрию (Васильеву, предводителю сейчас сошедшего на нет движения «Память»), А.Ч. сделал знак, и мы немедленно вышли на свежий воздух.

Кажется, я всего один раз слышал из уст А.Ч. слово «осуждаю»: оно было направлено в адрес сектантов и отступников (апостатов) от православия, в том числе выродившихся катакомбников.

Кстати заметить, А.Ч. не терпел бытового антисемитизма (Было время, когда на фоне ретивой борьбы с сионизмом некоторые регенты в гимне «Свете тихий» в конечном стихе «... и славу людей Твоих Израиля» опускали последнее слово. А.Ч. едко насмешничал по зтому поводу).

У нас были экуменические журфиксы. Так. в ночь на католическое Рождество (24 декабря в 10 часов) мы шли в костел св.Людовика на М. Лубянку. На праздник Покрова и на жен-мироносиц, когда у старообрядцев, приемлющих Белокриницкую иерархию, бывают крестные ходы, регулярно посещали великолепный казаковский собор на Рогожском кладбище. Конечно, мы не причащались там и не подходили под благословение.

На молебнах после литургии слушали там каноны и всегда восторгались ими. Водосвятие на Покров с преклонением хоругвей и в клубах ладана оставляло глубокое впечатление. Вот расшифровка фрагмента лекции А.Ч.: «Очень хорошо выпеваются каноны у старообрядцев-поповцев. Сойдутся два клироса на катавасию, да взмахнет главный головщик своей палкой, да заблажат женщины истошными, утробными голосами, да сольются три октавы в унисон, - крыша поднимается, стены раздвигаются, а душа слушает, наслушаться не может. Какая это красота! Как они понимают суть канона! У них не акафисты там какие, написанные иногда помещиками или чиновниками, а -ка-но-ны! Вот самое главное! Поздние акафисты - довольно искусственные, пустозвонные, очень нелепые (и в богословском отношении, и в эстетическом). Сейчас мода на акафисты, люди переписывают их друг у друга. Не понимая того, что сочиняли очень малодуховные люди».

Завораживал нас и старообрядческий пасхальный канон, поемый на молебне в неделю жен-мироносиц. Дониконовский текст пасхального тропаря «Христос воскресе из мертвых, смертию на смерть наступи, и гробным живот дарова» А.Ч. считал по переводу ничем не хуже современного, а по духу более народным, более наглядным, даже и более емким лексически (например «гробные» короче, чем «сущие во гробех»).

Отношение А.Ч. к расколу не было простым отрицанием действий «раз-.дорников», произвольно раздирающих ризы Церкви Христовой. В расколе он видел бескорыстное, спонтанное, убежденное, напряженное, подвижническое и чисто русское народное движение, стихийно противопоставившее себя послушливой официальной церкви, пригнетенной Петром. Считал старообрядчество хранителем чистой традиции. Побольше традиционализма желал и нашей, «новообрядческой», Церкви.

В частности, придерживаясь точки зрения, что богослужебный язык, наряду с прочими компонентами Свщ. Предания, входит в суть конфессии, А.Ч. всеми силами стремился сохранить церковнославянский и оградить его от участившихся несправедливых наскоков.

Убежденность эта шла у него от преклонения перед греческим языком 4 как некогда общим языком всего христианского мира. Когда за патриаршим богослужением в Елохове хор воспевает «Кирие элейсон» (Господи, помилуй), «Парасху Кирие» (Подай, Господи) и т.д. ,или когда служащий клирик (в присутствии заезжей делегации) произносит «Ирини паси!» (Мир всем), то этим, по мнению А.Ч., лишний раз подчеркивается вселенский характер и русского .православия. На службе Похвалы Пресвятой Богородицы он извлекал из кармана Богородичный акафист на греческом языке и следил за чтением по нему. На сон грядущий любил читать Евангелие предстоящего дня по-гречески. Греческий язык А.Ч. (специалист! ему и карты в руки!) почитал за предельно точный богословски и безмерно высокий литургико-поэтически.

А церковнославянский ему представлялся во всём конгениальным греческому (в отличие, между прочим, от невоцерковленного современного русского языка, да еще семантически извращенного богоборческим режимом). «Церковнославянский язык - это чудо, а его трудность и недоступность преувеличены. В массовой аудитории, подчеркиваю, в массовой, а не в камерных занятиях для узких специалистов, на своих лекциях по ораторскому искусству, по памятникам мировой истории я делал такой опыт: читал медленно на церковнославянском какой-нибудь из псалмов, например мой любимый - 'Госпо­ди, услыши молитву мою, внуши моление мое во истине Твоей' - и просил сказать, что непонятно. Максимум - два вопроса. Потом на русском языке в синодальном переводе читал какое-нибудь пророчество, например 'Плач Иеремии', пророка Иезекииля, и спрашивал, что понятно. Выяснялось, что на слух - практически ничего. Вывод: трудности кажущиеся, они происходят не от языка как такового, а от авторского стиля. Это мое глубочайшее убеждение. Если мы посмотрим на церковнославянский язык не как на иностранный, которым нужно овладеть, [...], а как на язык, живущий в наших генах, который нужно только 'опознать', то нам будет намного проще» («Все прекрасное - Богу». В кн.: Свет Христов просвещает всех. М., 1996, СС. 177-178). Думаю, что А.Ч. разделил бы взгляды на богослужебные переводы, недавно суммированные о.. Максимом Козловым (к которому он был близок (См. Свящ.  Максим Козлов. По поводу практики использования «русифицированного» богослужебного текста в храме Сретения Владимирской Божией Матери. «Международная ассоциация по изучению и распространению славянских культур. Информационный бюллетень», вып. 28-29. М., 1996. Имеется в виду приход, окормляемый о. Георгием Кочетковым, ныне перемещенный в храм Успения в Печатниках. Неразлучных о.Георгия и А.М. Копировского мы с А.Ч. помним совсем юношами, поскольку они длительное время были постоянными прихожанами Богоявленского собора).

***

Многое и другое вспоминается, но пора и честь знать. 60-80-е гг. были для А.Ч. годами полнокровной и счастливой жизни в недрах российского православия.

Никогда и ни в коем случае непредубежденный человеческий Разум не согласится с безбожным тезисом о полной смертности человека. Если бы душа, накопившая за земную жизнь несметное духовное богатство, бесследно исчезала, как бы мы сочетали этот «закон» с верой в Бога крепкого, милостивого, праведного, живого?


«Смерти празднуем умерщвление, [...] иного жития вечнаго начало...»

Для души А.Ч. «иное вечное житие» уже началось.

До встречи!

2 января 1997 г., г. Москва