Трагедия отдельной жизни. «Москва-Петушки» в «Студии театрального искусства»

В Москве на улице Станиславского работает «Студия театрального искусства» ― младший брат московского театра «Мастерская Петра Фоменко», прославившегося смелой подачей, аккуратным обращением с текстами и тонким психологизмом. Когда-то здесь на фабрике Алексеевых был основан театр для рабочих, а его создатель Константин Алексеев затем стал известен как Станиславский. Наверно, только в таком театре мог появиться нашумевший спектакль «Москва-Петушки».

Постановки «Студии…» начинаются уже с порога театра. Спектакль «Москва-Петушки», созданный Сергеем Женовачом, Александром Боровским, Дамиром Исмагиловым и Григорием Гоберником, предлагает зрителям прямо в фойе выпить водки и закусить шпротами, разложенными на газете. Нарочитая грубость на контрасте с возвышенностью места действия ― отреставрированного исторического здания ― готовит зрителя к самой постановке.

И вот зал. Над зрителями ― огромная люстра, собранная из стеклянных бутылок: тоже героиня действия, которое вот-вот начнется на сцене. Рядом, на подлокотниках ― листки бумаги и карандаши: можно успеть записать рецепты фирменных коктейлей Венедикта Ерофеева «Слеза комсомолки» и «Поцелуй тёти Клавы».

Текст ― слово в слово Ерофеев. Декорации ― условная электричка, отправляющаяся вместе со зрителями с Курского вокзала. На сцене молодой актёр Алексей Вертков, который на протяжении всего вечера будет держать внимание полного до отказа зрительного зала, ни на минуту не давая отвлечься.

 

Спектакль, как и книга, покажется грубым, если разбирать поверхностно: тут вам и застольные разговоры, постоянно подогреваемые алкоголем, и мат со сцены. Но всё, что происходит, настолько органично и глубоко ― прежде всего, благодаря великолепной актёрской игре, что действие считывается зрителем на каком-то интуитивном уровне.

Как и в первоисточнике, присутствуют многочисленные отсылки к образам из Евангелия, классике литературы ― казалось бы, абсолютно неуместные. Трагикомизм главного героя заставляет нас смеяться над остротами Венички и его попутчиков, абсурдностью происходящего, но это ― смех горький, исключительно сиюминутный, над услышанной шуткой.

Всё путешествие главного героя сюрреалистично с самого начала: есть ли любимая женщина, которая должна его встретить, а если есть, действительно ли она любит и ждёт? Веничка сам не до конца уверен в этом. Ждёт ли на самом деле отца сын, «младенец, знающий букву "ю" как свои пять пальцев»? Хочется верить, что ждёт…

 

В течение спектакля копится болезненное чувство ― и разрывается в душе вместе с драматическим финалом. Некоторые выходят из театра в молчании ― нечего сказать спутникам. И в то же время слишком многое хочется сказать, но впечатления не сразу складываются в слова.

Несмотря на мат, грубость и показной алкоголизм Венички, его крик ― о потерянности и одиночестве, о придуманном, но недостижимом «рае», об убивающей его невозможности быть нужным и любимым. О том, чего многим из нас так часто не хватает.