Пасха-1926. Из тюремных воспоминаний

Тяжёлая была эта Пасха из всех четырёх, какие пришлось мне пережить в неволе с 23-го по 26-й годы, июнь-месяц, за Великую Церковь Российскую. Первая Пасха в Бутырской тюрьме, две на Соловецких островах, и одна на Поповом острове в каторжном, сказал бы я, пересыльном пункте.
Протоиерей Павел Чехранов 

30 марта всей нашей группе окончился срок сидения за честь родной церкви. Однако утро принесло самую печальную весть: я и епископ Митрофан по неизвестной причине остаёмся, до какого времени — неизвестно. Может, на неделю, но может быть, и на десять недель. Ах, думал я, опять мне больнее, чем другим! Или я грешнее всех, или Господь больше других любит!...

Кругом лёд, снег, железная колючая проволока, на высоких столбах будки, где часовые, проклиная остров, в тулупах охраняют жизнь тяжких-претяжких «преступников»: епископов, священников, протодиаконов.... Грусть на сердце. А на ум все же идёт мысль, — разве есть в твоей жизни что-либо случайное? Разве не Господь управляет миром и твоей жизнью? Разве он желает тебе зла? Подожди, и ты увидишь благие последствия этой временной задержки. Прошло недели две.

Мою тоску нарушил заврабсилой — грузинский офицер, тоже арестант, Яшвили. «Ты знаешь, — сказал он мне, — сегодня с партией пригнали Илариона!..» «Неужели?!..» «Да, да, в инвалидной роте осматривают...» Хотя было около десяти часов ночи, я решил повидаться с дорогим архиепископом. В роте крик, шум, гам, обыск в полном ходу. Присматриваюсь, сидит на нарах архиепископ Иларион в коричневом кафтане. Как увидел меня, сразу бросился: «Отец Павел!.. Отец Павел!..» Расцеловались.

Священномученик Илларион (Троицкий) 

Удивительно милый человек! Задушевные ежедневные беседы с владыкою Иларионом весьма умерили недоброе наше Кемское житие, особенно моё, за что про что сверх срока второй месяц сидящего.

Подходила Пасха. Людей нагнали в пункт видимо-невидимо. Вследствие весенней распутицы лесные разработки закончились, и более тысячи человек возвращались обратно в лагерь. Клуб закрылся и переделан под жилое помещение с нарами. Даже привилегированный канцелярский барак обращен в двойные нары, вместо 60-ти человек стало в нём 120.

Шла Пасха. «Как это так! — думал я, — пусть даже и сейчас, когда просунуться поговорить через толпу затруднительно, как не пропеть «Христос воскресе!» в пасхальную ночь!..»

Архиепископ Иларион и епископ Нектарий согласились на пасхальную службу в далеко незаконченной пекарне, где только одни просветы были прорублены, ни дверей, ни окон. Остальное епископство порешило совершить службу в своём бараке, на третьей полке, под самым потолком, по соседству с помещением ротного начальства. Но я решился пропеть пасхальную службу вне барака, дабы хотя бы в эти минуты не слышать «мата». Сговорились.

Настала Великая Суббота. Арестантский двор и бараки, как сельди, были наполнены прибывавшими из лесозаготовок. Но нас постигло новое испытание. Последовало распоряжение коменданта ротным командирам не допускать и намёков на церковную службу, и с восьми часов вечера не пускать из других рот. Однако я своему «причту» настаивал: всё же попытаемся в пекарне совершить службу.

В начале 12-го я отправился прежде всего в барак, где помещался владыка Нектарий. Присоединился владыка Иларион. И мы гуськом тихо направились к задней стороне бараков, где за дорогой стоял остов недоконченной пекарни, с отверстиями для окон и дверей. Условились по одиночке прошмыгнуть, и когда оказались внутри здания, то выбрали стену, более укрывавшую нас от взоров проходящих по дорожке, и плотно прижались к ней.

Стали петь полунощницу. «Волною морскою...». И странно, странно отзывались в наших сердцах эти с захватывающим мотивом слова. «Гонителя мучителя, под землею скрыша...» И вся трагедия преследующего фараона особенно в этой обстановке чувствовалась нашими сердцами как никогда остро. Белое море с белым ледяным покровом, балки для пола, на которых мы стояли, как на клиросе, страх быть замеченными надзором. И всё же сердце дышало радостью, что пасхальная служба всё же совершается нами вопреки строгому приказу коменданта.

Пропели полунощную. Архиепископ Иларион благословил заутреню. «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его...», — не сказал, а прошептал, всматриваясь в ночную мглу, владыка Иларион. Мы запели: «Христос воскресе!..» Плакать или смеяться от радости, думал я. И так хотелось нажать голосом чудные ирмосы! Но осторожность руководила нами. Закончили утреню. «Христос воскресе», — сказал владыка Иларион, и мы все трое облобызались. Владыка Иларион сделал отпуст и ушёл в барак.

Соловецкий лагерь 

Слева направо — сидят: священник Алексий Шишкин, архиепископ Митрофан (Гринёв), архиепископ Иларион (Троицкий), митрополит Евгений (Зернов), архиепископ Захарий (Лобов), протоиерей Павел Чехранов; стоят — протоиерей Симеон Краснов, протоиерей Илия Пироженко, священник Алексий Трифильев. священник Владимир Вологурин, протоиерей Пётр Фалевич

Да, обстановка Пасхи 26-го года необычайна. Когда мы втроём её справляли в недостроенной пекарне, в это время там, в Ростове, в залитом электрическим светом кафедральном соборе, при участии чудного хора городское обновленческое духовенство совершало тоже пасхальное торжественное богослужение. Но!.. думается нам, наша Кемская Пасха с владыкой Иларионом в пекарне без окон и дверей, при звёздном освещении, без митр и парчовых риз, дороже была для Господа, чем великолепно обставленная Ростовская...

По материалам сайта Mir.voskres.ru

На «Татьянином дне» впервые опубликовано 4 апреля 2007 года