«В белом венчике из роз»: Христос в поэзии революционной поры

А у русской органически христианской культуры есть одна особенность: она склонна осмыслять исторические потрясения, будь то война или внезапная и кардинальная смена власти, сравнивая их с событиями библейской истории: Преображением, распятием, Воскресением и, наконец, Апокалипсисом. В искусстве и, в частности, в поэзии времен революции и Гражданской войны - страшной катастрофы, непосредственно коснувшейся и Церкви - эта тенденция проявилась особенно ярко, соединившись со стремлением господствовавшего тогда модернизма к мистическому толкованию истории. 

После революции вся страна разделилась на два «лагеря»: на ее сторонников и на ее противников. Разумеется, в зависимости от этой позиции варьировалась и библейская образность в гражданских стихах. Так, для поэтов, революцию поддержавших, наиболее частыми стали мотивы Преображения, Воскресения, наступления Царствия Божия на земле. 

В январе 1918 года А. А. Блок, призывавший «слушать музыку революции» и еще не услышавший в ней диссонанса, пишет всем со школьной скамьи известную поэму «Двенадцать». И сколько есть литературоведов, ее исследующих, столько и трактовок образа Христа, который появляется в конце произведения впереди отряда двенадцати большевиков, предстающих уже в качестве двенадцати апостолов, несмотря на их, по сути, кощунственные слова:

                - Ох, пурга какая, Спасе!

                - Петька! Эй, не завирайся!

                  От чего тебя упас

                  Золотой иконостас?

А в черновиках прочитывается даже реплика одного из красногвардейцев: «Спас лукавый».

И тем не менее «впереди - Исус Христос». «Се, Жених грядет в полунощи», то есть когда на часах - двенадцать, это еще один смысл названия поэмы. Сам Блок не мог объяснить возникновения этого образа. Знакомая поэта Н. И. Гаген-Торн вспоминала одно из первых чтений поэмы, когда Блоку был задан вопрос о смысле появления Христа в поэме. «Не знаю, - сказал Блок, высоко поднимая голову, - так мне привиделось. Я разъяснить не умею. Вижу так».  

Кто-то, как, например, Максимилиан Волошин, считает, что Христос предстает вовсе не возглавляющим отряд, а, напротив, гонимым и преследуемым красногвардейцами. Но более логичной выглядит версия о том, что в поэме имеет место символика крушения старого мира и Второго Пришествия. М. Бекетова, современница Блока, вспоминает: «Ему казалось, что старый мир действительно рушится, и на смену ему должно явиться нечто новое и прекрасное. Он ходил молодой, веселый, бодрый, с сияющими глазами и прислушивался к той "музыке революции", к тому шуму от падения старого мира, который непрестанно раздавался у него в ушах, по его собственному свидетельству. Этот подъем духа, это радостное напряжение достигло высшей точки в то время, когда писалась знаменитая поэма "Двенадцать"». 

Гораздо более прозрачным выглядит евангельский подтекст поэмы А. Белого «Христос воскрес!», который ясен уже из названия. По Белому, «именно в эти дни и часы/совершается/мировая/мистерия», в толковании которой уже нет места разночтениям: символика воскресения пронизывает весь текст поэмы.

Есть -

Воскресение...

С нами -

Спасение...

Исходит огромными розами

Прорастающий Крест!

Заметим кстати, что текст Белого был написан через несколько месяцев после поэмы Блока и явно не без его влияния. Тот же рубленый ритм, то же совмещение евангельского и современного временных пластов, да и образы похожи: уже в приведенной чуть выше цитате розы напоминают нам о «белом венчике». 

К метафизическому осмыслению революции был склонен и С. Есенин. Его крестьянско-христианская революция получила наибольшее освещение в цикле религиозных поэм-утопий 1916-1918 гг. («Отчарь», «Октоих», «Пришествие», «Преображение», «Сельский часослов», «Инония», «Иорданская голубица» и другие). Чаще всего здесь революция связана с наступлением совсем иной жизни, рождением новой России, оттого сильна в поэмах символика Рождества и Преображения, в которой, впрочем, не обошлось без еретичества и даже явного кощунства. Много шума в то время наделал его «крестьянский коровий Бог», Которого поэт молит в поэме «Преображение»: «Господи, отелись!» В стихотворении «Не напрасно дули ветры» встречаем похожий мотив рождения красного жертвенного тельца, явно соотносящийся с Рождеством: «Отелившееся небо/Лижет красного телка». Думаю, комментарии к эпитету «красный» излишни.  

Наибольшего размаха богоборчество Есенина достигло в поэме «Инония», где поэт, отвергая старую Россию и вместе с ней старую религию, фактически отрекается от Христа и ищет нового Бога: «Я иным Тебя, Господи, сделаю». Также он пишет страшные слова: «Тело, Христово тело/Выплевываю изо рта». Блок записал в своем дневнике комментарий самого Есенина по поводу этих строк: «Я выплевываю Причастие (не из кощунства, а не хочу страдания, смирения, сораспятия)». Есенинская Инония - страна, где нет места страданиям и Кресту, где «Новый на кобыле/Едет к миру Спас», но это уже другой Бог, не Христос.

Но в 1919-1920 годы Есенин разочаруется в идеях социализма, и из его поэзии исчезнут такие явно эпатирующие мотивы. В стихотворении «Кобыльи корабли» революция получит уже апокалипсическое звучание:

                Если волк на звезду завыл,

                Значит, небо тучами изглодано.

                Рваные животы кобыл,

                Черные паруса воронов. 

                Не просунет когтей лазурь

                Из пургового кашля-смрада;

                Облетает под ржанье бурь

                Черепов златохвойный сад. 

Апокалипсические мотивы, были чрезвычайно распространены в поэзии противников революции. Таково стихотворение Ивана Бунина «На исходе» (1916), в котором  поэт, в общем-то далекий от гражданской тематики, точно предугадывает то, что произойдет через год:

                Ходили в мире лже-Мессии,

                Я не прельстился, угадал,

                Что блуд и срам их в литургии

                И речь - бряцающий кимвал. 

                Своекорыстные пророки,

                Лжецы и скудные умы!

                Звезда, что будет на востоке,

                Еще среди глубокой тьмы.

                Но на исходе сроки ваши:

                Вновь проклят старый мир - и вновь

                Пьет сатана из полной чаши

                Идоложертвенную кровь! 

И, наконец, немало стихотворений построены как отчаянная молитва ко Господу с просьбой покарать виновников случившегося в России, как ожидание Его прихода и возмездия. Подобные мотивы прослеживаются, к примеру, в лирике Максимилиана Волошина революционных лет. Так, стихотворение «Мир» 1917 года, где переворот сравнивается с предательством Иуды, начинается словами «С Россией кончено...» и оканчивается призывом:

                О, Господи, разверзни, расточи,

                Пошли на нас огнь, язвы и бичи:

                Германцев с запада, монгол с востока,

                Отдай нас в рабство вновь и навсегда,

                Чтоб искупить смиренно и глубоко

                Иудин грех до Страшного Суда!

В стихотворении же 1918 года «Русь глухонемая» поэт проводит аналогию между российской историей и евангельским сюжетом об исцелении глухонемого отрока, одержимого бесом (Мк. 9:14-29), и предчувствует скорый приход Спасителя:

                Не тем же ль духом одержима

                Ты, Русь глухонемая! Бес,

                Украв твой разум и свободу,

                Тебя кидает в огнь и в воду,

                О камни бьет и гонит в лес.

                И вот взываем мы: «Прииди!..»

                А избранный вдали от битв

                Кует постами меч молитв

                И скоро скажет: «Бес, изыди!» 

Конечно, эта статья скорее намечает общую тенденцию, чем разбирает конкретные образцы. Творчество многих поэтов оказалось мной неохваченным. Например, не шла речь о Маяковском, стихи которого насыщены библейской символикой; впрочем, толкуется она весьма противоречиво, и, как мне кажется, образ Христа в его поэзии остается именно образом. Хотя, разумеется, практически все поэты в то очень сложное для нашей страны время так или иначе колебались в вере, становились заложниками витавших в воздухе псевдорелигиозных идей. Однако тем не менее они продолжали осмыслять происходящие события в русле христианской культуры, и одно это уже говорит о многом.